О литературных чтениях «Голос в тишине»

«Голос в тишине» – это перевод и адаптация для русскоязычного читателя, далекого от реалий еврейской религиозной жизни, знаменитых хасидских историй, записанных раввином Шломо-Йосефом Зевиным. Автору русского варианта этих историй Якову Шехтеру блестяще удалось сохранить колорит и обаяние фольклора при переводе его на язык беллетристики. Убедится в этом могли все пришедшие на литературные чтения, организованные проектом «Эшколь» 14 марта на ВВЦ в рамках XIII Национальной Выставки-Ярмарки «Книги России».

Чтения актеров – Григория Переля и Арсения Ковальского – сопровождалось краткой лекцией профессора центра библеистики и иудаики РГГУ Леонида Кациса, которая помогла слушателям правильно воспринять хасидские истории. Кацис отметил, что архитектура еврейского рассказа состоит из трех основных компонентов: устной традиции, Торы и комментариев к ней и действительных событий из жизни, то есть самой повседневности. Таким образом, всякий рассказ непременно насыщен огромным количество символов, способность подмечать которые, делает чтение еще более многомерным и увлекательным.

Так, в рассказе о Каббале некая сказочная принцесса противопоставляется обычным девушкам. Это противопоставление становится понятным, если вспомнить, что в Мидраше, в каббалистической традиции, в сказках рабби Нахмана и во многих других текстах принцесса - бат а-мелех - символизирует Шхину, то есть Божественное присутствие.

Леонид Кацис так же отметил, что современное разделение на классические тексты, авангард и художественную литературу кажется ему, по крайней мере, надуманным, так как, еще раз подчеркнул лектор, всякий рассказ тесно связан и с устной традицией и со Священными текстами, и всякое повествование плотно включено в общекультурное поле.

Наглядным примером этих слов стал и второй рассказ, прозвучавший на чтениях – история о странном завещании книготорговца, насыщенная бытовыми подробностями, вплетенными в повествование рассуждениями о Законах и тщетности человеческих попыток написать сценарий собственной жизни и смерти. Надо сказать, это чрезвычайно оптимистический рассказ, и заканчивается он так: «Я полагаю, что когда-то человек этот все-таки умер. <…> Вряд ли его завещание мог кто-то выполнить. <…> Скорее всего, завещания никто и не читал. Но пока он жил, этот документ доставлял ему огромное удовольствие».